Сообщение об ошибке

  • Notice: Undefined index: access в функции _menu_translate() (строка 776 в файле /home/h31597/data/www/master-olga.com/includes/menu.inc).
  • Notice: Undefined index: access в функции menu_local_tasks() (строка 1890 в файле /home/h31597/data/www/master-olga.com/includes/menu.inc).

Kidults - выросшие дети Индиго?

«Еще день, еще два свою ношу нести
И не ждать ниоткуда подмоги.
Еще шаг, еще шаг по дорогам брести...»

М. Митчелл «Унесенные ветром»[1]

Маленький Принц и большие ожидания

Новая зрелость в современном западном обществе

Феномен «кидалта»

В последние десять лет, кажется, не существовало значительного западного издания, которое не опубликовало бы хотя бы один материал, посвященный теме «кидалтов» (слово, произведенное от англ. kid – «ребенок», и adult – «взрослый»). «Вебстер» разместил на своих страницах слово kidult в 2004 году, и тогда же выбрал слово adutescent (adult + adolescent, «подросток») «словом года» [2]. В последний год российские издания подключились к процессу описания подразумеваемого феномена и введения в активный язык слова «кидалт», несмотря на его удивительную неблагозвучность для русского уха. В частности, «Профиль» вышел со статьей «Как стать кидалтом» в январе 2007 года[3], TimeOut – с масштабным материалом «Синдром Карлсона» в сентябре того же года[4], «Новые известия» - со статьей «Впали в детство» в январе 2008 года[5].

Все упомянутые выше публицистические материалы примерно в одних и тех же выражениях и с одной и той же интонацией описывают то, что представляется авторам самостоятельным новым феноменом. Подразумевается, что в последнее десятилетие, а то и раньше, в обществе появилась новая категория людей, часто называемых «кидалтами». Люди эти на данный момент пребывают в возрасте (тут мнения незначительно расходятся) 20-40 лет, но большей частью где-то между 25 и 35, и отличаются от всех прежде виденных нами людей, по мнению большинства исследователей феномена, своим «нежеланием взрослеть». Традиционное описание «кидалта» начинается с перечня игрушек, которые стоят у него на прикроватном столике (а то и на рабочем столе), с указания количества часов, которые «типичный кидалт» проводит у телевизора за просмотром анимационных сериалов, и с упоминания кочующей из статьи в статью «футболки с Симпсонами» (героями сериала The Simpsons). «Кидалт», по мнению авторов, инфантилен, недалек и не желает думать о будущем. Еще одним общим мемом в рамках описания и обсуждения «кидалтов» становится упоминание «синдрома Питера Пена» (в свою очередь, медийного мема: такой синдром не фигурирует в стандартных мануалах психиатрической диагностики, - например, в Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders[6]): подразумевается, что «кидалты», как и герой романа Дж. Барри, не желает взрослеть и живет в собственной зачарованной стране, полной инфантильного очарования. Некоторые исследователи «кидалтов» снисходительно замечают, что сами «кидалты» «не обязательно инфантильны», другие, напротив, ужасаются инфантилизму этих взрослых людей, ведущих себя по-детски

Общий тон существующего на сегодняшний день обсуждения (а точнее, медийного конструирования) феномена, маркируемого словом «кидалт», - это тон апокалиптического плача разной степени сдержанности. Как всегда бывает в процессе конструирования медийного феномена, подход к вопросу о «кидалтах» оказывается удивительно бихевиористским, не сказать – антропологическим: что ест, как выглядит, куда ходит, что смотрит. Вопрос «почему» чаще всего игнорируется, как наименее интересный, зато финалом материала или книги обычно оказывается неожиданный для антропологического труда пассаж о грядущих бедах цивилизации, заселенной одними «детьми с кредитными карточками». При этом предполагается, видимо, что кредитные карточки через десять лет этим «бреющимся детям» будет выдавать некая божественная сила - или трясущиеся от старости представители старой гвардии, которые не могут уйти с поста, являясь последним зрелым оплотом инфантильного человечества. Иными словами, вопрос о том, как на самом деле будет развиваться феномен, большинством исследователей не ставится тоже. Продолжая употреблять слова «синдром Питера Пена», мы сами оказываемся носителями «синдрома Тикающего Крокодила»: мы откусили кусочек от очень лакомой тему, мы все еще чувствуем на устах ее вкус, но ухватить ее не можем, а лишь жадно ходим за ней по пятам.

Причина вышесказанных упущений – в очень базовой проблеме: любая попытка задать один из перечисленных мной выше вопросов приводит к распаду всей существующей нынче концепции «кидалтов». Феномен «кидалтов» - в том виде, в котором он обычно описывается и обсуждается, - не подается последовательному анализу потому, что является вымышленной конструкцией, - результатом естественной, но, видимо, все-таки не слишком продуктивной попытки объединить целый ряд действительно новых и нетривиальных явлений в единую систему и дать ей некоторое имя. Однако в данный момент имя «кидалты» не маркирует сколько-нибудь полную систему понятий, - оно является мемом. Явление же, о котором идет речь, действительно требуют осмысления, - или, по крайней мере, начальной попытки такового.

«Новые взрослые» : постановка вопроса

Мне видится корректной (хоть и не лишенной целого ряда недостатков) следующая формулировка: в последние полтора десятилетия мы наблюдаем, как некоторые люди, пребывающие в возрасте, однозначно ассоциирующемся у нас со зрелостью, принимают персональные решения как повседневного, так и стратегического характера, ассоциирующиеся у нас со значительно более молодой возрастной группой, и выстраивающие свой образ жизни в соответствии с этими решениями. При такой постановке вопроса мне видится очень важным обратить внимание на субъективность описываемого феномена: главное, что заставляет нас обращать на него внимание, главное, что делает его, собственно, феноменом, - это его несоответствие нашим представлениям о том, какие решения должен принимать и (какой образ жизни, должен, соответственно, вести) человек, причисляемый нами к категории «взрослых». Попытка понять причины этого субъективного несоответствия (и, возможно, пересмотреть его основания) кажется мне наиболее интересным подходом к разговору об указанном феномене.

Избегая термина «кидалты» с его нынешней негативной нагрузкой и его не слишком ясным смыслом, я предпочту пользоваться термином «новые взрослые». Для наших последующих рассуждений крайне важно присутствие здесь слова «взрослые» безо всякого иронического контекста.

«Новые взрослые» и бытующая концепция зрелости

Практически любой материал о феномене «новых взрослых», - журналистский, исследовательский, социологический, - виденный мной до момента написания этой статьи, включал в себя непременную попытку определить, по каким именно параметрам «новые взрослые» не проходят тест на «взрослость».

Например, в августе 2004 года Sunday Times сообщала об исследовании, проведенном Британским Совет экономического и социального развития: в ходе исследования выяснялось, сколько 30-летних американцев, британцев и австралийцев проходят «три теста на зрелость: окончание образования, уход из дома и финансовая независимость». Sunday Times сообщала[7], что таких людей оказалось меньше трети. Автор статьи цитировал доктора Эльзу Ферри, автора исследования, заявлявшую: «Задержка в достижении зрелости становится все заметнее и заметнее». Однако ни в какой момент статья не задается вопросом о целесообразности определения «зрелости» посредством именно этих «трех тестов». В целом ряде других материалов[8] авторы охотно вспоминают, что «…оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей», попрекая «новых взрослых» тем, что по окончании учебы они иногда продолжают жить с родителями. Из одного материала в другой кочует мем про то, что «зрелость теперь наступает в 35 лет», - источником загадочной цифры, по всей видимости, следует считать материалы американской переписи населения 2000 года, показавшей, что 25% американцев в возрасте между 18 и 34 живут с родителями[9], а также привычку ряда маркетинговых компаний определять достижение покупателем тридцатипятилетия как переход в другой сегмент «целевой аудитории».

Эти и многие другие примеры показывают нам, насколько болезненно-насущной является наша потребность четко определить грань между «зрелостью» и «незрелостью» даже там, где в этом нет юридической необходимости. Нам важно не только строго зафиксировать, с какого момента человек, принадлежащий нашей цивилизации имеет право совершать те или иные поступки или привлекаться к полной мере ответственности за те или иные преступления, - нам важно осознавать, что существует некоторый ментальный рубеж, переходя который человек делается «взрослым».

Это необходимо нам, в первую очередь, для того, чтобы знать, кто находится в курсе правил нашей общей игры. «Взрослые» по определению играют между собой на равных: если мы говорим, что тот или иной человек – «взрослый», мы понимаем, чего от него ждать, как на него воздействовать, как с ним обращаться. «Новые взрослые» вызывают раздражение и тревогу у такого большого числа наблюдателей ровно потому, что нарушают чувство безопасности, становятся в большой мере непредсказуемым фактором на общем игровом пространстве.

В тревоге по поводу «новых взрослых» присутствует еще один фактор: представители старших возрастных категорий часто испытывают определенную боязнь подростков (а именно с их стилем жизни часто сравнивают стиль жизни «новых взрослых»). Речь идет не о витальном страхе перед прямой агрессией со стороны молодых людей (самостоятельная и характерная тенденция)[10], но о восприятии подростка как «иного», обладающего достаточными возможностями для того, чтобы нанести вред или причинить боль. «Новый взрослый» оказывается очень опасным «подростком» для тех, кто воспринимает его как такового: его возраст, юридическая и финансовая независимость, его права, равные правам наблюдателя (в отличии от ситуации с настоящими подростками) делает его объектом для самых тревожных проекций.

Еще одна причина этой тревоги заключается в том, что «новые взрослые», по мнению подавляющая большинства критиков, не просто нарушает правила игры, но претендуют на позицию, уже существующую в социальной схеме, но занятую совсем другими ее участниками, - на позицию ребенка (подростка). Не касаясь сейчас вопроса о правильности такого предположения, мы можем легко представить себе, какие трудности оно создает. В первую очередь, такой взгляд на «новых взрослых» подразумевает перекладывание ими ответственности как за повседневные, так и за глобальные решения на других игроков: фактически, мы боимся, что нам навяжут «родительскую» роль по отношению к социуму. Именно это боязнь заставляет медиа одновременно постоянно подчеркивает успешность и экономическую самостоятельность «новых взрослых», - и говорить о них так, как если бы они сидели на шее у других представителей категории «взрослых» (кстати, нередко исследователи забывают упомянуть, что «новые взрослые» - классовый феномен, не существующий в малоимущих кругах или странах, борющихся за базовую экономическую стабильность).

Получается, что «новые взрослые» и те из «прежних взрослых», кто реагирует на них с опасением (назовем их «консервативными взрослыми»), диаметрально противоположными способами борются с одним и тем же страхом: страхом навязанной гиперответственности. «Новые взрослые» считают, что эта гиперответственность навязывается существующим нынче социальным конструктом «зрелости» и сознательно уклоняются от многих его требований, в то время как «консервативные взрослые» тревожатся, что именно этот уклонизм со стороны «новых взрослых» возложит гиперответственность на них самих. Иными словами: никто не хочет быть «взрослым» в том консервативном понимании, о котором мы еще будем говорить, и каждый считает, что другие навязывают ему эту чрезмерную «взрослость». И термин «кидалт», и испуганные (снисходительные, нервные, апокалипсические) высказывания, связанные с «новыми взрослыми», оказываются скорее проективными, чем описательными, и сообщают нам о говорящем больше, чем о предмете его высказывания.

В конце пятидесятых для поколения подросших бэби-бумеров придумали слово «тинейджеры», отражавшее принципиально новую культурную и социальную реальность. В шестидесятых для того же поколения понадобился термин «молодые взрослые» (young adults). В восьмидесятых новые паттерны поведения породила термины thirtysomethings («тридцатьсчемты») и, позже, twentysomethings («двадцатьсчемты»). В ранних девяностых появились tweens («двенашки» - дети в возрасте от 8 или 10 до 13 лет), - как принципиально новая категория самостоятельных потребителей культуры и товаров. Однако именно последнее десятилетие взорвалось во подавляющем большинстве языков развитых стран десятками терминов для определения новых возрастных стратегий и категорий, знаменуя начало мучительного поиска нового полноценного языка для описания новых жизненных реалий.

Масштаб медийных упоминаний, исследований и книг, посвященных вопросам «кидалтизма», «исчезновения детства» (утверждение, что дети слишком рано перестают быть детьми), «продления детства» (утверждение, что дети слишком поздно перестают быть детьми), «второй зрелости» (тенденции «начинать жизнь сначала после 50-55 лет), и целого ряда других постоянно возникающих понятий, заставляет предположить, что проблема лежит в самом методе описания наблюдаемых нами явлений. Мы оказались в сложной позиции, время от времени возникающей в любой области знания: события, в своем динамическом развитии, незаметно или почти незаметно пересекли некую черту, позволявшую нам описывать их в терминах отклонения от уже существующей парадигмы. Уточнение этих отклонений, масштаб их несоответствия, громоздкость описаний, опирающихся на прежние реалии начинают препятствовать нашему пониманию происходящего. Перечисленные выше термины и описанные выше проблемы видятся мне следствием назревшей необходимости пересмотреть метод описания тех изменений возрастного поведения и жизненных стратегий, которые мы наблюдаем в определенных классах сегодняшнего экономически развитого общества. Для эффективности дальнейшей работы с этими изменениями нам следует признать, что использовавшиеся нами раньше конструкты, описывавшие фазы жизненного цикла, перестали соответствовать нашим задачам. Возможно, мы снова сможем пользоваться словами «детство», «юность», «зрелость», «старость», - без тяжеловесных уточнений, - если посмотрим на развитие человеческой жизни сквозь призму новой реальности. Любому человеку во все века хотелось уделять больше времени игре, позволять себе спонтанные поступки, действовать под влиянием эмоций и поддаваться принципу удовольствия. Наши желания не изменились, - просто легитимизировались другие паттерны поведения.

Новое детство, новая зрелость, новая старость: глобальные изменения жизненного цикла

На аллегорических картинах и офортах, изображающих стадии жизни человека, - от беспомощного младенца до беспомощного старца и, порой, неприглядного скелета, - можно наблюдать от трех до двенадцати значимых фигур. Нередко эти фигуры стоят на лестницах (отсюда часто используемое название «лестница жизни») – восходящие ступени ведут к расцвету зрелости, нисходящие – к смерти. «Три возраста человека» часто ставили в аллегорическую связь с утром, днем и вечером, «четыре возраста человека» - с временами года, семь – с планетами, двенадцать – с делениями на циферблате часов и месяцами года; существовали и другие варианты, менее очевидные. Изображения «возрастов человека» до позднего Средневековья, а нередко и гораздо позже, непременно подчеркивали атрибутику и роли каждого из поименованных «возрастов». Эти изображения демонстрировали, насколько точным нам хотелось бы видеть соответствие между определенной биологической фазой жизни человека и его поведением, обликом, социальными функциями. Иногда даже сами названия этих формальных периодов жизни подразумевали не так соответствие той или иной стройной аллегории, как социальные роли. Например, у Шекспира в пьесе «Как вам угодно» за «сосуном» и «мальчуганом» следуют «любовник», «солдат» и «судья», и лишь последние два возраста, - такие же, в понимании современников Шекспира, малозначительные, как и первые два, - снова соотносятся с физическим состоянием: «старик» и человек, переживающий «возврат в младенчество»[11].

К середине двадцатого века лексикон сменился, попытки тем или иным образом разбить цикл развития человека на четко описанные стадии стали касаться не так социальных ролей, как психоэмоционального развития. Самыми влиятельными шкалами такого рода можно, по видимости, считать пять стадий психосексуального развития, сформулированных Зигмундом Фрейдом[12], и восемь стадий психосоциального развития, предложенных Эриком Эриксоном[13]. Эриксон сделал крайне значимую поправку к шкале Фрейда: то, что отец психоанализа назвал в 1905-м году «генитальной фазой», длящейся от полового созревания и до конца жизни, Эриксон пятьдесят с лишним лет спустя заменил ограниченным периодом «отрочества» (adolescence), добавив к шкале три дополнительных фазы зрелости. Не вдаваясь чрезмерно в теорию, созданную Эриксоном, укажем две связанных с ней интересных особенности. Первая – Эриксон создал свою шкалу в 1958 году, - ровно тогда, когда возникли понятия «тинейджер» и «бэби-бумер», - словом, когда реальность поставила перед исследователями задачу описать принципиально новые модели взросления. Вторая особенность – в 1995 году, то есть еще почти сорок лет спустя, вдова Эриксона, психолог Джоан Моат Серсон, добавила к «шкале Эриксона» девятую стадию – «старость» (old age), возникшую, по ее утверждению, в связи с увеличением продолжительности жизни в западном обществе.

Естественно, модели, предложенные Фрейдом и Эриксоном-Серсон, при всей своей влиятельности, не являлись единственными предложенными за последний век аналогами «лестницы жизни». Но именно приведенная выше история дает нам два ярчайших примера того, как, с одной стороны, велика потребность общества определять формальные стадии взросления и атрибуты зрелости, а с другой стороны – как влияние социокультурных реалий заставляет исследователей, хоть и очень медленно, адаптировать «лестницы жизни» к самой жизни.

Когда мы говорим о «реалиях», заставляющих нас пересматривать формальные взгляды на зрелость, мы должны помнить, что в последние семьдесят лет мы имеем дело не только с качественными изменениями, но и с их повышающимся темпом. Если такие явления, как снижающийся возраст наступления сексуальной зрелости, уменьшение рождаемости и общее старение популяции можно наблюдать в их плавном и сравнительно поддающемся прогнозированию развитии, то другие крайне значимые тенденции, - например, те, которые были спровоцированы специфическим экономическим бумом 90-х годов, - требуют немедленного осмысления, немедленных методов описания и немедленной попытки экстраполяции. Общественная мысль и язык нередко не успевают за динамикой реальности. Видится целесообразным предположить, что сейчас мы находимся именно в такой ситуации, требующей остановки и кардинального пересмотра существующего у нас формального подхода в критериям зрелости.

В частности, резонно начать с того, что «новая зрелость» - не внезапное преображение паттернов поведения одной возрастной группы, но результат выстраивания нового жизненного цикля, этап в цепочке, начинающейся с «нового детства» и «новой юности» заканчивающейся «новой старостью». Невозможно описать феномен «новых взрослых», если не задаться вопросом, каков их жизненный опыт и каковы их представления о собственном будущем.

Те, кто пытается описать феномен «новых взрослых», чаще всего обращают внимание на совершение действий и принятие решений, которые принимаются наблюдателем за нежелание «выходить из детства». Однако не менее важной особенностью стиля жизни «новых взрослых» является, напротив, не совершение ими целого ряда действий, которые на протяжении почти всей истории нашей цивилизации готовили человека к тому, чтобы «войти в старость». К таким действиям следует причислять, прежде всего, 1) воспитание детей с учетом того, что им в некоторый момент придется взять на себя заботу о тебе; 2) построение стабильной карьеры, позволяющей в зрелом возрасте, когда динамика и возможности будут снижены, не бояться остаться без куска хлеба; 3) создание такой системы распоряжения свободным заработком, которая позволила бы постоянно откладывать деньги «на старость». Все эти три паттерна поведения соотносятся с одной и той же тревогой, с одним и тем же взглядом на жизненные перспективы: старость будет временем немощи, - физической, социальной и финансовой; зрелость – это период обеспечения безопасности и комфорта в подступающей немощи.

Однако благодаря достижениям поколения бэби-бумеров, поколение «новых взрослых» не испытывает особого страха перед старостью (если говорить о немощи, конечно; старость пугает «новых взрослых» скорее, внешними переменами тела, о чем еще пойдет речь). Во первых, «новые взрослые», находящиеся сейчас в возрасте между 30 и 40 годами, знают, что они выйдут на пенсию в столь хорошем физическом состоянии, что им придется изобретать себе «вторую зрелость», новую жизнь, которая продлится еще 20-30 лет, из которых как минимум половина может оказаться очень плодотворной. Во-вторых, «новые взрослые» привыкли в совершенно иному типу производственной и корпоративной динамики, - к перескакиванию с должности на должность, к идее «дауншифтинга», к перемене мест между «хобби» и «карьерой» и к целому ряду других динамических возможностей, вызванных новой структурой развитой экономики (здесь следует напомнить, что «новые взрослые» - по большей части классовый феномен). Идея линейного построения карьеры кажется им не только непривлекательной, но и неосновательной: через несколько лет они, возможно, захотят резко сменить сферу деятельности, и рынок вполне им это позволит. Более того, после выхода на пенсию они, учитывая хорошее физическое состояние, пожелают, вполне возможно, начать вторую карьеру, никак не связанную с первой. В-третьих, в подавляющем большинстве развитых стран существует система социальных служб и государственных пенсий, которые в старости обеспечат «новым взрослым» крышу над головой; вдобавок к этим пенсиям (или взамен их) большинство «новых взрослых» состоят в программах автоматического отчисления части доходов на пенсионный накопительный счет; почти всегда часть таких отчислений (иногда – до 80%) делает работодатель. Таким образом, «старость», как ее понимали раньше, - немощная и бесприютная, - оказывается для «нового взрослого» в его тридцать с лишним лет потерявшей актуальность страшилкой. В зависимости от своих предпочтений, он ожидает либо активной пенсии с катанием на роликах по Калифорнии и недорогими турами в Европу, либо уютной пенсии в «защищенном жилье» (базовое медицинское обслуживание, уборка и охрана для представителей «золотого возраста») с походами на джазовые концерты во Флориде. Заметим здесь, что именно ребенку свойственно не испытывать особой тревоги в преддверии сколько-нибудь отдаленного грядущего; однако у ребенка эта относительная беспечность вызвана непониманием возможной опасности будущего, а у «новых взрослых» - пониманием относительной его безопасности. Ощущение относительной безопасности будущего – непременное требование для существования всего феномена «новой зрелости».

Но еще важнее оказывается восприятие «новыми взрослыми» собственных детства и юности, - тех самых детства и юности, из которых, по мнению критиков, они не желают вырастать, - а выросши, упорно желают вернуться.

Ллойд Демоз писал в «Основах психоистории» [14] о том, что «Анна Барр[15], просмотрев 250 автобиографий, отмечает отсутствие счастливых воспоминаний о детстве». Можно расценивать это высказывание (сам Демоз так и делает) как доказательство того, что до недавних пор «детство было кошмаром, от которого мы едва начали просыпаться»[16]. С другой стороны, следует помнить, что до конца девятнадцатого-начала двадцатого века детство считалось столь малозначительным и несерьезным периодом жизни, что говорить, а тем более – писать о нем (неважно, в сколь теплых выражениях) казалось совершенно неуместным. Очевидно, что эти два явления неразрывно связаны между собой: социальные перемены, начавшиеся в 17-18 веках, привели к ряду трансформаций детства (и как реального переживания определенных лет жизни, и как конструкта); это, в свою очередь, повлекло за собой рост интереса к детству и усиление ценности собственного детства в глазах каждого (вплоть до укоренения концепции «внутреннего ребенка» в психоанализе); это, в свою очередь, принесло новые перемены в том, как протекало детство следующих поколений; происшедшие трансформации делали детство более приемлемым, значимым и приятным (в той или иной мере) переживанием, - и так далее, по спирали. Результатом же стало то, что совсем не так давно (приблизительно тогда, когда бэби-бумеры начали заводить собственных детей, - первых, кто превратился позже в «новых взрослых») мы получили сдвоенный феномен «нового детства», наблюдаемый нами по сей день: детства одновременно ценного и приятного или, по крайней мере, приемлемого. Иными словами, это – первое детство, в которое действительно хотелось бы вернуться: достаточно сытое, достаточно защищенное, лишенное физических страданий, которые так часто несли побежденные нынче детские болезни, - с одной стороны; относительно самостоятельное, не бесправное, сдобренное радостями раннего консьюмеризма и укорененное в собственной поп-культуре, - с другой.

«Нежелание взрослеть», как его понимает большинство, означает сопротивление индивидуума обстоятельствам, требующим «вести себя, как взрослый». Однако, как мы сейчас увидим, на пути «новых взрослых» таких обстоятельств (по крайней мере, глобального порядка) почти не было. Их сегодняшний образ жизни – результат естественного развития поколения, не потревоженного историческими бурями в прошлом и не ожидающего особых бурь в будущем. Поколения, для которого зрелость стала опытом, не имеющим прямых аналогов в обозримом прошлом[17], и для оценки зрелости которого нам придется вырабатывать принципиально новые критерии. Очевидно, вырабатывать эти критерии, отказавшись от формальных «тестов зрелости», позволяющих проводить упоминавшиеся выше масштабные статистические исследования, но не говорящих нам ничего касательно подлинной ситуации и подлинных путей ожидаемого развития поколения «новых взрослых». Очевидно, сам факт отсутствия формальных обобщающих параметров там, где мы привыкли их искать, - семейное положение, линейная карьера, целенаправленное накопление капитала и т.д., - означает, что поиск критериев для оценки новой зрелости (как резонно замечает Кейт Кроуфорд[18], один из очень немногих исследователей, попытавшихся подойти к феномену «новой зрелости» с глобальных позиций) следует осуществлять в сфере ценностей и задаваемого этими ценностями образа жизни.

«Новая зрелость»: формирование феномена

Принципиально новые характеристики всего жизненного цикла – «новое детство», «новая старость» и отсутствие (на сегодняшний день) крупных исторических катаклизмов между ними, - стали необходимой основой для формирования «новой зрелости». Но в развитии этого феномена участвовало множество дополнительных факторов.

Начать следует, видимо с того, что огромное значение имело долгое отсутствие войн и глобальных экономических катаклизмов в западном мире, начиная с середины ХХ века. Мы в буквальном смысле впервые наблюдаем поколение, никогда не призывавшееся в массовом порядке в воюющую армию. Для «новых взрослых» не только само детство оказалось свободным от военных трагедий или крупных экономических кризисов, - война или кризис и позже не стали рубежом, намертво отделяющим детство от зрелости, как нередко случалось с предыдущими поколениями. Детство оказалось не только приятным, - оно осталось в пределах видимости. Фактически – в пределах досягаемости.

Именно благодаря этой психологической «досягаемости» детства «новые взрослые» оказались не нарочитыми инженю (встречавшимися в предыдущих поколениях пусть не в качестве массового явления, но в качестве узнаваемого социального типа), но в качестве людей, чья связь с прежними – детскими, юношескими, - паттернами поведения оказалась естественной и неразрывной.

Как следствие отсутствия крупных катастроф, немалое значение имел последовательный отказ западного мира от идеи, что жизнь есть процесс искупления первородного греха, - идеи, окончательно сдавшей свои прежние позиции в массовом сознании к шестидесятым годам. Вместе с ними отступила на задний план и концепция «долга», бывшая одной из важнейших составляющих зрелости. Впервые на сцену вышла идея счастья как ценности, к которой человек имеет право – и даже должен – стремиться. Сегодня нам трудно оценить масштаб новизны этой идеи; мы привыкли полагать, что право человека на счастье – такое же базовое, как его права на воздух и саму жизнь (тоже, кстати, куда менее очевидные, чем нам сегодня может показаться).

В свою очередь, очень значительную роль в этом процессе сыграл психоанализ, - не так непосредственная работа конкретных психоаналитиков с конкретными пациентами, как вхождение упрощенного языка и упрощенных идей психоанализа в поп-психологию и поп-культуру. Среди центральных идей такого рода была идея о невероятной ценности детства и о необходимости взаимодействовать с «внутренним ребенком» (этот мем утвердился только в начале 90-х годов XX века благодаря поп-психологу Джону Бредшоу[19], но сама концепция активно присутствовала со времен “оно” Фрейда[20] и «Вечного дитя» Юнга[21]).

Однако параллельно с этим процессом легитимации «детского начала» у взрослых шел процесс приобщения представителей младших поколений, - детей и подростков, - к идеям, информации и образу жизни, прежде ассоциировавшихся со зрелостью. Можно не соглашаться с мелодраматическими выводами, которыми историк и социолог Нил Постман завершает свою нашумевшую книгу «Исчезновение детства»[22], но невозможно игнорировать детально описанный им феномен: в последние десятилетия жизнь ребенка требует от него принятия все большего числа повседневных решений, имеющих далеко идущие последствия (например, уже в шестом-седьмом классе западных школ ребенок нередко должен выбрать, какие предметы он будет изучать на более серьезном уровне, какие – на облегченном, в зависимости от того, в какой колледж и на какую специальность он собирается поступать в будущем; перечисление же примеров социальных решений – например, связанных с сексуальностью, - можно сделать бесконечным). Видится резонным предположить, что результатом таких изменений оказалось не оплакиваемое Постманом «исчезновение детства» (все того же воображаемого, жестко определенного детства), а принципиальное изменение схемы возрастных паттернов. В частности, очень многие вещи, входящие в последовательное психосоциальное развитие человека, оказались не сконцентрированы в привычном нас условном «детстве», а растянуты во времени. Именно таким образом потребность в игре, удовольствии, непосредственном поведении, динамике, определенном типе социализации, присущие «новым взрослым» (и вообще в определенной мере пожизненно присущие любому человеку), так ярко проявляются в их сегодняшние зрелые годы.

Отдельно следует заметить, что большую роль в формировании «новых взрослых» сыграла культурная глобализация, обеспечившая в последние три десятилетия неоценимое влияние японской культуры на культуру Запада. Результат этого влияния оказался парадоксальным: определенные явления и определенная эстетика, свойственная современной «взрослой» японской культуре и традиционно считавшаяся «детской» на Западе, вдруг предстала перед западным обществом в совершенно новом свете. Среди примеров этой эстетики, которую уместно будет назвать «взрослым наивом» , в первую очередь, – анимация и книги комиксов, часто называемые «графическими романами», эстетика японской рекламы розничных товаров, некоторые особенности дизайна, бешеная популярность «дизайнерских игрушек», предназначенных для взрослой аудитории, японская поп-музыка со специфической манерой исполнения (кажущиеся детскими голоса в сочетании с легкими, живыми мелодиями), - наконец, популярность игровых автоматов. Под влиянием этих и других особенностей современной японской поп-культуры западные взрослые вдруг оказались поклонниками явлений и эстетики, прежде ассоциировавшихся с «детством».

Наконец, одним из важнейших факторов для возникновения «новых взрослых» стало появление совершенно уникальной категории людей, обязанных своим нынешним положением и образом жизни хайтек-буму девяностых годов. Именно тогда семнадцати, восемнадцати и двадцатилетние гении-ботаники за одну ночь превращались в генеральных директоров, технических директоров, исполнительных директоров появляющихся буквально из-под земли многомиллионных корпораций. Эти молодые гении были гениями совершенно особого рода, - в западной культуре они традиционно ассоциируются с плохой социализированностью, интересом к Толкиену и «Звездным войнам», невниманием к собственному внешнему виду и неумением обращаться с противоположным полом, - словом, с традиционно понимаемой подростковостью, едва ли не инфантильностью. На встречи с одетыми в костюмы от Armani инвесторами эти «гики»[23], создававшие уникальные компьютерные продукты, как тогда было принято говорить, «в папином гараже», приходили в потертых джинсах и растянутых футболках просто потому, что у них не было другой одежды. Заигрывавший с ними «взрослый» рынок учился говорить на их языка и разделять их интересы, - комиксы, сериал «Скользящие», привычка рубиться в Doom и «Ультиму», подростковый жаргон, определенные музыкальные пристрастия. «Гики» стали новыми звездами. Для старшего поколения бизнеса, немало напуганного происходящим и учащегося сосуществовать в принципиально новой иерархической системе, имитация принадлежности к субкультуре «гиков» стала не только символом вовлеченности в яркий культурный тренд, но и важным деловым механизмом, маркером вашей готовности думать, как они, - свежо, неординарно, ярко, и зарабатывать, как они – невообразимо быстро и бесконечно много. Младшее же поколение, выбирающее себе работу на стремительно растущем IT-рынке, изнывающем от недостатка рабочих кадров, помнило, что именно образ «гениального ребенка», вундеркинда, является наиболее подходящим ключом к успешной продаже собственного резюме, часто состоявшего из одной фразы о незаконченном высшем образовании.

Именно это поколение IT-вундеркиндов, выросши, составило основу сегодняшних «новых взрослых» и основателями их образа жизни, о котором мы еще будем говорить подробно. Кстати, интересен следующий парадокс: «гики» стали первыми и главными «новыми взрослыми» не потому, что, будучи тридцатилетними, вели себя, как подростки, а потому, что, будучи семнадцатилетними, работали по двадцать часов в сутки и принимали решения, которые до тех пор редко выпадали на долю людей младше сорока пяти. Важно запомнить, что эти люди были авангардом цивилизации, солдатами прогресса (как мы привыкли его понимать): к этой теме мы еще вернемся.

Безусловно, помимо уже перечисленных причин существовал еще целый ряд факторов, способствующих возникновению «новых взрослых». Так, например, в различных исследованиях, посвященных тем или иным аспектам этого феномена, нередко говорится о влиянии победившего феминизма и о том, что феминизм не позволяет мужчинам взрослеть и становиться мужчинами [24]. Оставляя за скобками вопрос об осмысленности этого постулата, следует обратить внимание на две вещи: 1) слышащуюся в нем уверенность в существовании строго определенного понятия «взрослый мужчина» и 2) свойственную многим наблюдателям феномена уверенность, что среди «новых взрослых» почти нет женщин, - уверенность, опровергающуюся подавляющим большинством социальных и маркетинговых исследований, - или вообще отсутствие каких бы то ни было упоминаний женщин при обсуждении темы. Гендерные аспекты феномена «новых взрослых» действительно требуют отдельного разговора (в частности, например, заслуживает упоминания тот факт, что мужчина, ведущий себя «как ребенок», вызывает большее общественное раздражение, чем вызывала бы женщина, поскольку нарушает своим поведением куда больше гендерных установок). Но существующая ситуация, восходящая еще к юнгианским экзерсисам Мари-Луизы вон Франц[25] и к архетипу «женщина-дитя», по крайней мере, демонстрирует нам степень косности наших представлений о зрелости и то, насколько мы перестали замечать эту косность.

«Новая зрелость»: философия игры

Самое главное, что нам необходимо понять, когда речь идет о новой зрелости, - посему эти паттерны поведения оказываются такими привлекательными. Этот вопрос кажется совершенно очевидным, если отвечать на него, не задумываясь о подлинном эмоциональном наполнении детства, и ставит в тупик, если мы даем себе труд на секунду вспомнить, каково действительно быть ребенком или подростком. Детство отнюдь не является самой прекрасной, или защищенной, или даже удовлетворительной порой в жизни человека; мы нередко сохраняем сладостные воспоминания о целом ряде моментов детства не благодаря экстраординарной прелести этих моментов, а благодаря экстраординарной способности ребенка изумительно полно отдаваться приятным переживаниям (в сочетании с экстраординарной способностью нашей психики подавлять, вытеснять и позитивно коннотировать менее приятные переживания). Однако повседневная жизнь ребенка не так уж и хороша.

В силу чего? В силу, ответим мы, отсутствия у ребенка инструментария, позволяющего эффективно справляться с возникающими перед ним ситуациями. Встающие перед ним проблемы не так уж сильно отличаются от проблем взрослого, - психологическое давление, эмоциональные зависимости, социальное напряжение, финансовое напряжение (которое дети, особенно сегодня, часто испытывают во всей остроте), потребность соответствовать ожиданиям, и прочая, и прочая. Но взрослый человек обладает целым рядом инструментов, добытых в борьбе или в естественном развитии и облегчающих противостояние и взаимодействие с окружающим миром. Речь идет не только об экономических и юридических инструментах, не только о возможности динамики в принятии решений касательно собственного будущего, но и инструментов психологических, - о худо-бедно отстроенной системе защит, о коммуникационных навыках, контакте с собственным телом, умении взаимодействовать со своими внутренними состояниями. Обсуждая тему новой зрелости с собеседниками, я нередко слышала высказывания: «Я бы с радостью вернулся в школу/старшие классы/свою подростковую компанию, если бы мы все были такими, как сейчас; мы бы отлично проводили время».

Это и есть объяснение привлекательности «новой зрелости», позволяющее ей постепенно становиться одним из доминантных видов зрелости в современном обществе: «новые взрослые» создают мир, где, наряду с традиционно взрослыми переживаниями и обязанностями, присутствует большинство привилегий детства (право на игру, свободное время, удовольствие, непосредственность, ограниченность ответственности), но отсутствует большинство его недостатков. «Новая зрелость» - это возможность наслаждаться плюсами детства и юности, вернувшись к ним с позиции силы, со взрослым инструментарием и взрослым самосознанием.

Именно эта возможность сделала, например, удивительно популярным «Школьное диско» (the Shool Disco) – клубные вечеринки, проходящие в крупных американских городах и собирающие в среднем около 1600 человек за раз[26]. На вечеринки не допускаются гости младше 18 лет. Обязательный дресс-код – школьная форма (в ее усредненном американском варианте) – темный верх, светлый низ, обязательный «школьный» (полосатый) галстук; приветствуются школьные прически (хвостики, банты); допускаются костюмы взрослых персонажей школьного пандемониума – учителя, физрука, медсестры. Слоган этих вечеринок – «Восстание на школьной дискотеке!» - как нельзя лучше отражает идеологию этого феномена: возвращение к прежним, динамичным моделям поведения с позиции силы и с новым инструментарием. Язык, используемый создателями «Школьного диско» для рекламных материалов, тщательно балансирует между школьным жаргоном и современным дискурсом индустрии клубных развлечений, предназначенных для взрослой аудитории: «подростковых» словечек ровно столько, сколько нужно, чтобы иронически обозначить характер вечеринки. Сайт «Школьного диско» предлагает потенциальным участникам вечеринки «вернуться в лучшие годы их жизни!» Тут присутствует все та же внятная ирония (о теме иронии в культуре «новой зрелости» разговор пойдет отдельно), - тех, кто считает подростковые годы «лучшими годами своей жизни», на деле крайне мало, зато именно так любили выражаться старшие. Однако на деле здесь предлагается куда более интересная перспектива: вернуться в те же годы новыми людьми, фактически – вернуться не к тем переживаниям, которые вы испытывали в соответсвующем возрасте, но в фантазию, уже упоминавшуюся моими собеседниками: прежний уровень динамики, прежние возможности для развлечений, знакомств и сюрпризов, - но новый инструментарий взаимодействия, новый тип коммуникаций. Представьте себе школьную дискотеку, на которой все дружелюбны, ни у кого нет подростковых прыщей, конфликты решаются несколькими улыбками и извинениями, а вопрос потери девственности перестал быть главным вопросом вселенной. Это и правда могло бы стать лучшими годами нашей жизни. По крайней мере, это могло бы стать одной из наших лучших вечеринок.

Дополнительный важнейший плюс «новой зрелости», делающий ее столь привлекательной моделью – сниженная тревога по поводу собственного соответствия или несоответствия условным канонам жизненного успеха. Поскольку «новой зрелости» свойственен отказ от последовательного, линейного развития карьеры и от матримониальной стабильности, «новые взрослые» освобождены (в той или иной мере) от соревновательного синдрома, свойственного прежним поколениям. «Новый взрослый» не обязан уметь одной фразой ответить на вопрос о собственных достижениях к такому-то возрасту (традиционно ответ на этот вопрос начинался с обозначения позиции, занимаемой на карьерной лекции, в той или иной компании, - чем крупнее, тем лучше). «Новый взрослый» не испытывает дискомфорта, говоря «я тут ударился в дауншифтинг» или «бросил свое бухгалтерство и открыл студию йоги, - посмотрим, что получится». Это позиция исключительно комфортна не только с социальной точки зрения, но и с психологической: право на эксперимент дает и право на провал, но провал эксперимента не ассоциируется с «жизненнымпровалом» - динамизм «новых взрослых» позволяет им делать следующую попытку, чувствуя себя (сравнительно) комфортно по сравнению с тем, как чувствовал бы себя представитель «традиционной зрелости».

Джеффри Арнетт в свое время описывал «новых взрослых» как людей, которым свойственны «поиски идентичности, сфокусированность на собственных переживаниях, ощущение, что они стоят на перепутье; предчувствие новых возможностей»[27]. Арнетт, критиковавший «новых взрослых» и использовавший термин «нарождающиеся взрослые», подчеркивающий их несоответствие традиционному представлению о зрелости, стремился, таким образом, продемонстрировать сходство объектов своего наблюдения с инфантильными подростками. Однако если отвлечься от традиционной установки и вспомнить, что речь идет о взрослых людях, эффективно принимающих решения и отвечающих за собственное будущее, - то есть наделенных зрелым инструментарием, - и при этом обладающих свойствами, описанными Арнеттом, мы получим ценнейший прототип «авангардного взрослого», в первую очередь, способного к высочайшей социальной и экономической динамике, действительно присущей ребенку и обычно теряющейся с годами. «Новые взрослые» чаще всего являются представителями авангардных профессий, связанных с технологиями, дизайном, модой, культурой, - словом, с теми областями, которые наиболее подвержены динамическим изменениям. Они традиционно являются early adopters[28] технологических и социальных инноваций (как хороших, так и плохих) и опробуют эти инновации на себе, позволяя более инертным слоям социума следовать по проторенному пути и постепенно адаптироваться к переменам. Собственно, именно готовность к динамическому мышлению и переменам кардинально отличает мировоззрение «новых взрослых» от традиционного понимания «зрелости». Если традиционная зрелость означала свершенность основных выборов на очень раннем этапе (в первую очередь – выборов матримониальных и карьерных, то есть определявших дальнейшую социальную и профессиональную судьбу), то «новая зрелость» предполагает саму логику такого существования неосновательной и небезопасной для сегодняшнего мира. Как замечал комик Ричард Геринг, «представьте себе, что вы вынуждены жить в соответствии с каким бы то ни было решением, принятым в двадцать два года»[29].

Идентичность и самореализация в рамках новой зрелости

Любители выражения «синдром Питера Пена» в применении к «новым взрослым» отказываются учитывать важнейшую особенность новой зрелости: допущение элементов «невзрослого» образа жизни без отказа от принятия зрелых решений и от зрелого подхода к ответственности. В отличие от Питера Пена, желавшего никогда не взрослеть, «новые взрослые» желают быть взрослыми, никогда не отказываясь от ряда преимуществ юности. Трезвое размышление о такой постановке вопроса немедленно обнажает крайне важный конфликт, лежащий в основе идентичности и образа жизни новых взрослых: конфликт зрелого мироощущения и «юношеских» элементов самовосприятия. Как он разрешается в повседневной практике новой зрелости?

Франк Фуреди, один из наиболее часто цитируемых авторов, выражающих тревогу по поводу существования «новых взрослых», в своей системной статье «Дети, не желающие расти»[30], пишет: «Хелен Тиммерман, 27-летний дизайнер, с гордостью демонстрирует мне свою коллекцию плюшевых игрушек. Она любит тискать их и верит, что эти зверушки, аккуратно рассаженные в спальне, создают для нее зону безопасности». Фуреди игнорирует исключительно важный аспект этого высказывания: акцент здесь следует делать не на том, что двадцатисемилетний дизайнер любит тискать плюшевых зверюшек, а на том, что она оперирует понятием «зона безопасности» (даже если сама вербальная формулировка принадлежит Фуреди, концепция от этого не меняется). Иными словами: Хелен Тиммерман рефлексирует свою потребность в «зоне безопасности», дифференцирует ее как специфическую эмоциональную потребность, понимает, как можно удовлетворить эту потребность, и обращается для этого ровно к тому методу, к какому, по всей видимости, прибегала, будучи ребенком. Это совершенно не значит, что Хелен Тиммерман, проснувшись утром в состоянии экзистенциальной тревоги, решает: «Пойду-ка я в магазин игрушек и куплю себе плюшевую собачку, чтобы расширить свою зону безопасности». Скорее всего, собачка попадет в ее коллекцию в результате приступа компульсивного умиления. Но, в отличие от ребенка или инфантильного взрослого, Хелен Тиммерман успешно отделяет себя от своей плюшевой собачки, понимая, что ее эмоция не направлена на собачку как на объект, а существует по совершенно другим причинам.

В этом – ключ к пониманию образа мышления «новых взрослых»: игровой контекст представляет собой интерес, если он наполняется зрелыми смыслами. «Новые взрослые» могут ценить мультипликационный сериал «Футурама» наряду с рассказами Селинджера ровно потому, что персонажи «Футурамы» (а также «Южного парка», «Симпсонов», «Поллитровой мыши», «Маленьких лесных друзей» и других культовых мультсериалов) вынуждены разбираться с совершенно взрослыми проблемами, предстающими перед современными взрослыми. Безработица, несбывшиеся надежды, сложности брака, проблемы воспитания детей, вторая карьера, закладные на дом, болезни, смерть ближних подаются здесь в формате жесткой и довольно циничной комедии и имеют несомненный терапевтический эффект, - более значительный и разносторонний, чем можно описать в статье, посвященной другому вопросу; достаточно упомянуть ценность самоидентификации с персонажами, переживающими те же проблемы, что и ты, и выработку нового общего языка для их вербализации. В отличие от традиционной «взрослой» культуры, эти и другие составляющие «новой» взрослой культуры используют смех, компактность контента, игру, остранение и иронию для работы со стрессом, - приемы, безусловно, крайне эффективные при нынешней динамике жизни.

Чтобы гарантированно заинтересовать «новых взрослых», объект – будь то телешоу, книга, театральная постановка, стиральный порошок, полис страхования жизни, ноутбук или пакет акций, - должен быть игровым по форме и зрелым по содержанию. Стилистика новой зрелости – «наивная» эстетика и взрослый контент. Лучше всего это видно на примере виниловых дизайнерских игрушек, образовавших за последнее десятилетие совершенно самостоятельный и бешено развивающийся сегмент рынка, рассчитанный непосредственно на «новых взрослых»[31]. В знаменитом лондонском магазине Play Lounge – мекке всех коллекционеров дизайнерского винила, - эти игрушки представлены сотнями персонажей и аксессуаров. Реклама самого магазина (продолжая тему саморепрезентации) гласит: «Весьма спорная концепция (lofty concept) – создать коктейль из дизайна, искусства, книжной иллюстрации[32] и культуры игрушек (toy culture), - но, как нетрудно убедиться, она вполне сработала. Большим детям понравятся игрушки, созданные с особым вниманием к дизайну (design-conscious)». Сам язык этого объявления прекрасно демонстрирует, насколько взрослый контент важен для культуры «новых взрослых». Почти каждая игрушка или серия игрушек, представленных в этом сегменте рынка, обязательно сопровождается подробной и обстоятельной легендой, изобретательность которой иногда превращает ее фактически в высокую литературу. Главные составляющие этой легенды – драматизм бытия, проблема идентичности героя, маргинальность и определенная циничность мировоззрения, сложность социальных связей и повседневная напряженность бытия, - словом, те факторы, которые в нашем привычном понимании составляют тяготы взрослой жизни. «Новый взрослый» - это не Питер Пэн, а Маленький Принц – существо в высшей степени «взрослое» и вполне трагическое, но сознательно сохраняющее в себе ряд детских черт, позволяющих ему пересекать социальные границы с легкостью, на которую не способен ни «традиционный ребенок», ни «традиционный взрослый».

Очень популярный рисованный персонаж «Лиловый Рони» - эдакий схематичный растяпа лет тридцати, часто изображаемый на поздравительных открытках в сопровождении глуповатых стишков, - разбирается, по мнению промоутеров, «в ряде интересных аспектов жизни: алкоголе, храпе, штанах и пуканье». Рекламное описание смешной мужской пижамы «Кофе и сигареты» (с набивным рисунком, изображающим кофейные чашки и сигареты) сообщает: «Малоизвестный факт: из лучших друзей полуночника – кофе и сигарет – получаются прекрасные пижамы. Они бодрствуют, оставаясь мрачными и циничными, пока вы видите сладкие сны весь день напролет». В Dylan’s Candy Bar – культовом заведении, выполненном в стилистике «новой зрелости» и торгующем «детской» едой и недетскими футболками, продаются ярко-розовые трусы с надписями «Yum-yum gimme some![33]». Эти примеры показывают, насколько сама концепция «новой зрелости» укоренена в постмодернизме, насколько большую роль здесь играет поиск и утверждение второго, радикального, смысла в «наивном» исходном контента. Ирония, играющая столь значительную роль в постмодернистском мышлении, становится для «новых взрослых» одним из главных инструментов саморепрезентации, и, соответственно, одним из важнейших инструментов создания контента. Острее всего это чувствуется в применении к моде: если десять лет назад ирония нередко заключалась во вкраплении «наивных» элементов во взрослый костюм, то сегодня «ирония» чаще всего движется от обратного: подчеркнуто несерьезный костюм пародирует строгую классику (если фрак, то швами наизнанку, если вечернее платье, то сделанное из плюшевых мишек). Вместо популярного прежде высказывания «я серьезный, но могу и подурачиться», мода все чаще демонстрирует нам высказывание «я прикольный[34], но могу и посерьезничать».

Именно ирония и самоирония являются ключевыми мотивами эстетики «взрослого наива». Самоирония позволяет «новым взрослым» с восторгом обсуждать «Телепузиков» или советоваться с продавцом насчет того, подойдет ли расписанное котятами кресло-пуф к остальному убранству их рабочего кабинета. Самоирония придает этим запросам обаяние и легитимизирует их, как легитимизирует почти любое неагрессивное маргинальное поведение. Именно она дает «новым взрослым» возможность с энтузиазмом и безо всякого чувства неловкости присваивать и употреблять культурный контент, изначально считавшийся сугубо детским. Именно благодаря способности к самоиронии и иронии популярный нью-йоркский ночной клуб организовал в 2007 году очень успешный концерт певицы Gwendolyn и ее группы Goodtime Gang, постоянно выступающей перед аудиторией двух-, трех- и четырехлетних слушателей с классическими детскими песенками вроде Itsy Bitsy Spider. Если бы не способность «новых взрослых» к самоиронии, полнометражные мультфильмы студий «Дисней» и «Пиксар» не собирали бы более 30% кассы со взрослых, пришедших на просмотр без детей, а кинокритики не писали бы о постмодернистские статьи скрытых смыслах, которые взрослый человек способен распознать в этих мультфильмах. Появление в Великобритании сертификатов категории 12A, выдававшихся фильмам, просмотр которых разрешен лицам младше двенадцати лет в сопровождении родителей (в отличии от сертификата категории 12, запрещавших просмотр лицами младше двенадцати), вызвало войну нареканий: взрослые хотели иметь возможность смотреть «Властелина колец» и «Гарри Поттера» без визжащей в темноте кинозала малышни. Ирония и самоирония позволили «новым взрослым» не только to have fun, но to have ALL the fun, развлекаться всеми доступными способами, не ограничивая себя традиционными возрастными барьерами.

Новая зрелость: поставщики и потребители

Для того, чтобы в полной мере оценить привлекательность «новых взрослых» как покупателей, следует помнить об одной из важнейших особенностей этого поколения, - особенности, оценить которую как «положительную» или «отрицательную» в смысле поступательного развития социума пока что невозможно. Заключается она в том, что новое поколение является, в отличие от поколения своих родителей, поколением консерваторов, причем консерваторов не вполне привычного толка. К тому возрасту, когда бэби-бумеры уже пережили Вьетнам, Корею, Вудсток и Карибский кризис, «новые взрослые», не знавшие войн, не познали и поколенческих катаклизмов, ведущих к сравнительно масштабному отрицанию прежних ценностей. Вопрос о том, какого масштаба «отрицанием ценностей» следует считать определенную индифферентность к вопросам карьерного роста или семейных ценностей, остается открытым. Однако ценность потребления, и в том числе – чрезмерного потребления, сохранилась «новыми взрослыми» в полном масштабе (хоть и успешно переопределяется другими представителями той же возрастной категории в диапазоне от энвайронменталистов до представителей ряда духовно-религиозных движений). Их интерес к потреблению обусловлен самой сущностью этой социальной группы, ее наиболее важной чертой: сохраненным, благодаря отсутствию резкого разграничения между текущей жизненной фазой и условным детством, эгоцентрическим стремлением к бытовому комфорту, - к тому самому комфорту, который лежит в основе любой буржуазности. Говоря о «новом взрослом» как о потребителе моды, культуры, товаров или услуг, следует в первую очередь помнить именно об этом: «новый взрослый» совершенно буржуазен. Безусловно, это «новая» буржуазность, буржуазность, менее замешанная на иерархической системе статусов и ценностей, - и, благодаря этому, еще более лакомая для рынка: «новый взрослый» готов приобретать дешевое и дорогое, простое и сложное, престижное и маргинальное, любое, - лишь бы оно способствовало увеличению его комфорта и давало ему чувство участия в увлекательной игры.

Целенаправленые маркетинговые усилия, направленные на «новых взрослых», производители начали осуществлять приблизительно в середине девяностых годов, когда уже упоминавшийся хайтек-бум вывел на арену принципиально нового потребителя – недавнего подростка с престижной работой и высокой зарплатой. До этого (и, нередко, по сей день) интересы тогдашних «новых взрослых» виделись большинству маркетологов и критиков скорее временным парадоксом, чем обоснованной тенденцией. Когда британские издатели «Гарри Поттера» в 2003 году выпустили часть тиража со «взрослыми» обложками, чтобы взрослые «не стеснялись читать его в метро», это событие стало не только популярным новостным поводом, но и поводом для целого ряда иронических высказываний: «Вот же есть взрослые, готовые читать детские книги!» Когда годом раньше престижнейшую литературную премию Whitbread Book Of The Year получил «Янтарный телескоп» Филиппа Пулмана, считавшийся книгой для подростков, заголовки новостных лент гласили: «Детский автор выиграл Whitbread!» Сегодня западные книжные магазины относят книги Пуллмана, Роулинг, Марка Хаддона и еще целого ряда авторов к самостоятельной категории «кроссоверов» (англ. crossover – «пересекающий границу») – литературы, предназначенной для читателей всех возрастов. Под кроссоверы отведены целые секции в магазинах, и взрослые покупатели безо всякого стеснения приобретают в них книги как для себя, так и для детей. В Университете Шеффилда (The University of Sheffield) в Великобритании читается курс Crossover Literature.

Термин «кроссовер» стремительно распространился из области книготорговли в другие области рынка, породив, в конце концов, «кроссовер-маркетинг», - далеко не единственную, но очень значительную технику продвижения товаров, рассчитанных на «новых взрослых». Вся логика кроссовера заключается в двух составляющих: 1) легитимация вкусов «новых взрослых», априорное признание их права на товары и услуги, прежде считавшиеся прерогативой младшей аудитории, и 2) подача этих товаров и услуг в эстетике «зрелого наива». Сегодня по крайней мере десяток маркетологических компаний западного рынка целенаправленно работают исключительно на «новых взрослых».

Одна из наиболее заметных компаний такого рода c говорящим названием Twentysomething Inc («Двадцатьсчемто»), описывает целевые аудитории, на которые направлены ее усилия, следующим образом: «Поколение Игрек[35] – Поколение Икс[36] - Тинейджеры – Студенты – Взрослоростки[37] - Городская молодежь – Перво-професионалы[38] - Бумеранги[39]- Миллении[40] - Молодые профессионалы – Новые родители[41]»[42]. Однако большинство промоутеров и рекламодателей ограничиваются указанием, что их товар предназначен «как для детей, так и для кидалтов!» В ряде случаев случаев эта логика кроссовер-маркетинга действительно позволяет расширить рамки спроса на предлагаемый товар, - например, посещаемость выставки Kids.Modern, представлявшей интерьерный дизайн и одежду для детей, но упорно напоминавшей «новым взрослым», что эта выставка может заинтересовать и их тоже. Однако у кроссовер-маркетинга есть серьезное ограничение, из-за которого большинство компаний предпочитает работать с этой аудиторией целенаправленно: в отличии от ребенка, «новый взрослый» является зрелым потребителем, подчиняющимся другим социальным паттернам, действующим по другой покупательской стратегии, и, что самое главное, обладающим исключительным покупательским опытом.

Следует помнить, что у нас никогда до сих пор не существовало поколения консьюмеров, которые к столь раннему возрасту обладали бы таким покупательским опытом. Как уже говорилось, на западе «новые взрослые» становились самостоятельными покупателями уже к семи-восьми годам (их родители приобретали такую привилегию только в подростковом возрасте, что в свое время тоже казалось скандально ранним). Таким образом, в свои тридцать лет они оказывались покупателями с более чем двадцатилетним стажем, причем покупателями, отлично сознающими свою ценность для рынка. Как целевая аудитория, «новые взрослые» обладают целым рядом противоречивых характеристик; одни характеристики делают их кажущеся легкой добычей для продавца, другие – кажущеся недоступной. Ключ к пониманию этой аудитории, видимо, заключается в переносе акцента с приобретаемого товара на сам процесс приобретения: новые взрослые – это не то, что они покупают, а то, как они покупают. Ничего принципиально нового здесь не происходит, и изобретать велосипед нет нужды: в основе потребительского поведения «новых взрослых», как и любой другой целевой аудитории, лежит, во-первых, потребность в определенного рода самоощущении и самовосприятиии, а во-вторых, специфика образа жизни и времяпрепровождения. Однако сама структура этих факторов парадоксальна и противоречива, как противоречива сама сущность поколения «новых взрослых» факторов, и противоречивость эта в равной мере сбивает с толку маркетологов и социологов. Важнейшими противоречиями мира «новых взрослых» можно, по всей видимости, считать следующие: 1) стремление к инновациям vs ностальгия по прошлому; 2) эмоциональность vs прагматичность; 3) игра vs серьезность.

Конфликт «инновация vs ностальгия» некоторые бренды, целящие в «новых взрослых», эксплуатируют с виртуозностью, заслуживающей восхищения. В основе свойственной этой прослойке погони за новизной лежат два важных невроза: страх отставания, напрямую связанный у «новых взрослых» с паническим страхом старения, о котором еще пойдет речь, - и погоня за принципом удовольствия, достигаемого, как это прежде было свойственно в основном младшим поколениям, в первую очередь путем поиска и приобретения новых ощущений. Кстати, часто приписываемая «новым взрослым» (и не так уж часто встречающаяся в реальности) гаджетомания, - страстная любовь к техническим новинкам (от англ. gadget), - является превосходным примером проявления именно этих двух качеств «новых взрослых» как консьюмеров, и некоторые компании стремятся поставлять все новые продукты и генерировать все новые тендеции ценой сознательного наступания себе на пятки (так, например, ведет себя компания Gillette, чьи бритвенные принадлежности конкурируют сами с собой). Это стремление к инновации создает еще и дополнительную проблему для компаний-производителей: «новые взрослые» проявляют предельно низкую лояльность к брендам, новизна и качество самого объекта желания для них важнее стоящей за ним марки, а сам принцип постоянной новизны. Однако в то же время поколение «новых взрослых», находящееся к глубоком эмоциональном контакте с собственным детством, проявляет в открытую (случай беспрецедентный) интерес к продуктам, персонажам, телепостановкам и другим вещам, сопровождавшим их детство (занимательно, что причиной для этого интереса может быть страх упустить инновацию: ты не можешь быть «отстающим», любя то, что давно осталось в прошлом). В этой области «новые взрослые» проявляют восхитительную лояльность к брендам. Пример блистательной рыночной эксплуатации конфликта «инновация vs ностальгия» - хлынувший в последние годы на рынок бесконечный поток канцелярских принадлежностей, модных аксессуаров, плюшевых игрушек и предметов интерьера, несущих на себе символику добрых старых мультиков, сошедших с экранов как раз, когда «новые взрослые» перестали быть детьми. Хи-Мэн и Хозяева Вселенной[43], Ши-Ра[44], Мой Маленький Пони[45], Hello Kitty[46] и ее многочисленные друзья, песик Снупи и Care Bears[47] в своей новой рыночной инкарнации подчиняются как закону постоянного обновления, - новые фигурки, новые коллекции аксессуаров, новые объекты желания, возникающие ежемесячно, - но при этом позволяют взрослым (естественно, не без доли иронии) вернуться к переживаниям своего детства.

Если здесь мы видим, как для эксплуатации конфликта «инновация vs ностальгия» целенаправленно создается новый сегмент рынка, то для эксплуатации конфликта «эмоциональность vs прагматичность» подход оказывается прямо противоположным: в уже существующие сегменты рынка вливаются товары, дополнительным конкурентным преимуществом которых является эмоциональная ценность. Пример такой «добавочной эмоции» - маленькое круглое отверстие в самом низу упаковочной картонной коробки, позволяющее «дышать» её обитателю - плюшевому медвежонку от Vermont Teddy Bear Company.

Лучшим примером товара, эксплуатирующего третий конфликт - «игра vs серьезность», - можно считать балетки от Bloch, совершенно обыкновенные снаружи, но со смешными изображениями зайчиков на внутренней стельке. Этот идеальный продукт для «нового взрослого» позволяет одновременно развлекаться и выглядеть серьезным. Привнесение элемента игры в сугубо «взрослые» товары почти моментально обеспечивает их успех в среде «новых взрослых». Этим принципом руководствовались создатели торшеров от Moooi, привязав к веревочке-выключателю смешную маленькую игрушку, дизайнеры марки Carlo Luca Della Qurcia, выпустившие мужские запонки с котятами, и маркетологи компании, выпустившие Cadillac Escalade, - внедорожник, рекламная кампания которого, по словам экспертов, «изменила образ кадиллака, превратив его из консервативно-гериатрического в юный и игривый» (не последнюю роль в этом сыграли телеролики, фактически пародирующие привычные рекламы внедорожников).

Отдельные марки, делающие целенаправленные усилия по завоеванию кошельков «новых взрослых», к началу 2000 годов окончательно переняли у некоторых торговых центров и определенного типа бутиков идею о том, что целевую аудиторию легче привлечь в мультибрендовый магазин и обрабатывать совместными усилиями, чем пытаться нападать на нее в одиночку. Концепт-сторы, объединяющие самые разные марки не по принципу близости товарных категорий, а по принципу их привлекательности именно у «новых взрослых», давно стали одной из значительных составляющих западного рыночного пространства (Urban Outfitters, Dylan’s Candy Bar, Tokyocube и Moooi следует, видимо, назвать в первую очередь), а в последние три-четыре года стали завоевывать и Москву (книжный магазин «Республика» и концепт-стор Cara&Co можно считать хорошими примерами). Зачастую в одном концепт-сторе могут быть представлены товары в диапазоне от мебели и музыкальных дисков до одежды и дизайнерских игрушек. Байеры, составляющие ассортимент этих сетей и магазинов, проделывают огромную работу, нередко руководствуясь собственной интуицией как главным компасом, позволяющим отыскать сокровища, которые пойдут у целевой аудитории нарасхват. Помимо соответствия глобальным модным трендам и куда более тонким трендам, существующим в среде «новых взрослых», эти сокровища всегда отличаются наличием скрытого или явного иронического нарушения канона, игрового момента, - аутентичные африканские игрушки с огромными гениталиями здесь соседствуют с курящим Жайцем[48] - коллекционным виниловым зайчиком, держащим в пасти сигарету, изящные крошечные куколки от Lanvin – с желто-черными полосатыми трико от Bernhard Willhelm, а последний выпуск магазина Id и коллекционное издания «Города грехов» - с винтажными платьями фасона baby-doll. Посещение концепт-стора такого рода оказывается для «новых взрослых» не только методом построения собственной идентичности путем выбора созвучных вещей, но и игрой в эту идентичность, более полным погружением в соответствующий сегмент материальной культуры. Moooi и Marimekko оказываются для «новых взрослых» пространством самолегитимации, где они чувствуют себя дома, среди своих, в месте, предназначенном специально для них. Сам дизайн этих магазинов, выполненный в эстетике «взрослого наива» делает их своего рода игровой комнатой для тех, кому за двадцать пять, - что немедленно повышает шаткую лояльность покупателей до довольно значительного уровня.

Важно заметить, что слово «дизайн» стало ключевым в маркетинговом языке общения производителей с «новыми взрослыми». Design-conscious («внимательный к дизайну»), design-store («магазин дизайна»), authentic design («аутентичный дизайн»), designer toys («дизайнерские игрушки»), - в каждом из этих выражений слово «дизайн» имеет иной смысл, но общее пространство этих смыслов вполне поддается обозрению: «дизайн» используется, чтобы подчеркнуть значимость не только прагматического, но и творческого (читай – «игрового») усилия, направленного на создание предлагаемого товара или концепта. Те, кто создает вещи для «новых взрослых», пользуется словами «дизайн» и «дизайнерский», чтобы попытаться сыграть одновременно на всех трех конфликтах, свойственных этой целевой аудитории и описанных выше: «дизайн» означает инновацию даже тогда, когда речь идет о давно знакомой вещи; «дизайн» подразумевает элемент эмоционального, творческого начала даже там, где речь идет о сугубо прикладном объекте; наконец, «дизайн» означает присутствие некоторого игрового элемента, даже если речь идет о совершенно серьезных материях. В этом смысле маркетинговые стратегии, направленные на целевую аудиторию «новых взрослых», - типичные «дизайнерские стратегии»: изобретение инновационной оболочки для продажи прежних товаров, постоянная работа по провоцированию эмоций у одной из самых циничных групп населения и игра в восторженное творчество там, где на самом деле речь идет о просчитывании ходов, ведущих к большим деньгам.

«Новая зрелость» в контексте моды

Безусловно, готовность «новых взрослых» к игре и, в частности, к постмодернистскому обыгрыванию канона, нигде не проявляется с такой ясностью и в таком разнообразии аспектов, как в моде. С учетом верности этой поколенческой группы уже упоминавшимся ценностям консьюмеризма, можно говорить о том, что моде как культурному институту и модной индустрии как институту рыночному не просто не понадобилось кардинально меняться (как это произошло, когда речь шла об их родителях), - благодаря «новым взрослым» эти институты обрели принципиально новые аспекты бытования.

Одна из важнейших черт саморепрезентации «нового взрослого», крайне способствующая удачному союзу «новых взрослых» и модной индустрии, заключается в полном безразличии первых к практике эпатажа. Облик «новых взрослых» может визуально весьма сильно отличаться от облика их сверстников, принадлежащих другим сегментам поколения, - в первую очередь за счет интеграции в повседневный костюм элементов подростковой одежды и аксессуаров, традиционно более броских, чем «взрослая» одежда. Однако при этом «новые взрослые» не являются сознательными революционерами моды (какими были хиппи, модсы, панки…), не чувствуют себя таковыми и не ведут себя, как таковые (что лишний раз подчеркивает различие между эстетикой «взрослого наива» и подлинной подростковой модой). Как любые настоящие буржуа, «новые взрослые» считают свой образ жизни безусловной нормой и не испытывают потребности в борьбе за него (а эта борьба является необходимой составляющей для модных революций). Они носят футболки с собачками-растяпами, которые поют детскую песенку, если нажать им на выпуклый нос-кнопку, просто потому, что им нравится эта футболка, эта собачка и эта песенка.

Ирония и самоирония, о которых подробно говорилось выше в другом контексте, является, безусловно, ключом к пониманию того влияния, которое феномен «новых взрослых» произвел на моду. И не просто ирония, а уже упоминавшаяся «инверсированная» ирония: не когда в серьезный костюм вносится комический элемент, а когда, напротив, костюм в стиле «зрелого наива» конструируется так, чтобы подчеркнуть элемент зрелости. Если считать, что ирония – это противопоставление скрытого смысла явному, то здесь мы наблюдаем, как скрытое и явное в костюмном высказывании меняются местами. Если прежде ироническое высказывание звучало, как «О да, я очень, очень серьезен, как же, как же…» (серьезность – явный смысл, игра – скрытый смысл), то новое звучит как: «О, да я совсем дитя, я наивный-наивый!» (игра – явный смысл, зрелость – скрытый смысл, что возвращает нас к уже рассматривавшейся важной установке эстетики «взрослого наива»: зрелый контент, наивное содержание). Наверное, лучше всего этот тренд можно проиллюстрировать коллекцией «осень-зима 2007/8», сделанной Анной Молинари для марки Blugirl: черно-красно-розовая гамма (не обошлось без влияния подростковой эстетики «эмо»), кукольный силуэт с короткой пышной юбочкой, яркие чулки, крупный горох и горизонтальные черно-красные полосы создавали бы впечатление просто игрового костюма, если бы каждый образ не венчался пышным атласным цветком, - на кепке или непосредственно в волосах, - точь-в-точь таким, которым с тридцатых годов принято оформлять элегантные дамские шляпки. Другой пример – костюм от Emporio Armani (зима-лето 2007/8), в котором силуэт baby-doll достигается за счет пиджака, застегнутого под грудью и расширяющегося к талии, и короткой пышной юбки, выполненных, однако, из плотной серой шерсти и во всем остальном следующих канону делового костюма. Дополняется облик колготами, которые казались бы школьными гольфами на широкой резинке, если бы одна полоска на фронтоне этих гольфов не уходила вверх. Прежде к таким коллекциям или костюмам применяли термин «хулиганский». Однако «новые взрослые», как уже говорилось, воспринимают свой стиль в качестве не требующей оправдания нормы, и слово «хулиганский» в этом контексте давно пропало из модного лексикона.

В плане fashion-иронии дела особенно хорошо обстоят у представителей российских модных марок, в диапазоне от Дениса Симачева до Маши Цигаль (часто упоминающейся в качестве модного флагмана «новых взрослых» и действительно доведшей «взрослый наив» до удивительных стилистических высот) и от Елены Островской до Алены Ахмадуллиной. Причина – в удивительной поколенческой гомогенности российской моды: в силу исторических причин, огромный пласт наших ведущих дизайнеров сам принадлежит к поколению «новых взрослых». Легче перечислить тех отечественных дизайнеров, кто не работает со «взрослым наивом», чем тех, кто работает с ним постоянно или обращается к нему очень часто.

Однако не следует полагать, что «взрослый наив» в моде распространяется только на конкретные коллекции или частные костюмные решения. За последний год этот стиль стал, по всей видимости, одним из доминирующих в мире моды как таковом; «детская тема» витает в воздухе и обнаруживает себя в самых неожиданных местах. Пока дизайнеры демонстрируют, каким образом исходный «наивный материал» становится опорой для «взрослого наива», модные журналы формируют дискурс этого стиля посредством составления и оформления своих материалов. Бернард Вильгельм признается в интервью Hint Fashion Magazine, что иногда вдохновляется «оригинальными детскими рисунками»[49], модели Гальяно выходят на подиум, нарумяненные, как куклы, и с нарумяненными куклами в руках (осень-зима 2007/8), Дольче и Габбана объясняют корреспонденту Harper’s Bazaar, что для опорной точкой для коллекции весна-лето 2007 послужило аниме[50], а Денис Симачев выпускает золотые подвески с персонажами «Ну Погоди!». В то же время ежегодное приложение, посвященное часам и драгоценностям, российский Officiel в 2007 году оформил в стиле комиксов. Vogue в апреле того же года опубликовал большой съемку «Модная Москва», являющийся воплощением «взрослого наива» (огромные банты, дурашливые позы, розовые очки с оправами-звездочками и шапки с заячьими ушами)[51]. Vogue же тремя месяцами позже поставил в номер материал «кукольный домик», где модели изображены в виде бумажных кукол, а к нарядам пририсованы клапанчики; в том же июльском номере – материал «кукольный театр» (платья фасона babydoll, сопровождающиеся комментарием: «…стать той девочкой, что любила играть в куклы и знала – ничего невозможного нет»); в том же (!) номере – материал, озаглавленный «Нежный возраст»: «…все почти как в детстве, только теперь не надо просить маму завязать бантик. Дизайнеры сделали все за нас».[52] В марте 2008 года Harper’s Bazaar делает съемку байера (не дизайнера!) Наташи Гольденберг – не только в розовой юбке с оборочками и высоких голфах, но и в интерьере американского дайнера: на столе два молочных коктейля, сама Наташа ест молочный коктейль ложкой прямо из шейкера. Там же – съемка «Игрушки», воплощение «взрослого наива», вплоть до цветных помпонах на сандалиях, волос, собранных в два хвостика, брелоков-клоунов и исключительной серьезности лица модели[53]. При желании можно довести число примеров до нескольких сотен. Если учитывать, что большинство материалов модного журнала составляется так, чтобы обобщать те или иные предметы одежды или аксессуары в подборки, иллюстрирующие тот или иной тренд, и что одно и то же платье в разных журналах одного месяца может попасть в разные подборки (скажем, «наивное» платье в полосочку может найти себе место и в материале «Детская площадка», и в материале «Друзья в полосочку»), то можно говорить о появлении определенной модной оптики, «заточенной» на «взрослый наив» и выделяющей его в виде сильнейшей стилевой тенденции, заодно двигая эту тенденцию в массы.

Эта оптика, естественно, приобретается не только глянцевыми журналами: сами дизайнеры, безусловно, считывают тренд и, по мере его расширения, идут ему навстречу. По всей видимости, справедливо считать, что есть марки, сознательно создающие некоторые предметы, серии или субколлекции в расчете на «новых взрослых», в то время как другие их коллеги просто впитывают тренд как он есть, позволяя ему если не доминировать в коллекциях, то, по крайней мере, просачиваться на подиум одной-двумя вещами. К произведениям охотников за «новыми взрослыми» можно, скорее всего, причислить белые чемоданы с проступающим на крышке рельефом человеческих ребер, созданные Александром МаккКуином для Samsonite Black Label; серии часов Chopard Happy (Happy Sport, Happy Hearts, Happy Beach и т.д. ) с мультяшными рыбками и сердечками; серии драгоценностей Dior Diorette, Charms de Dior и Dior Fiancee du Vampire, - эмалированные цветы и бриллиантовые черепа, подвесочки в виде стульчиков, цветочков и коробочек. К примерам просачивания тренда в коллекции другой направленности - красное «детское» платье в горошек от Christian Lacroix (весна-лето 2007), свитер с пингвином от Chanel (осень-зима 2007/8), яркую пластиковую бижутерию от Karl Lagerfeld (весна-лето 2008).

Идеальным примером марки, целенаправленно работающей на «новых взрослых» в секторе роскоши, можно считать Aaron Bacha. Марка производит подвески из золота, платины и бриллиантов в совершенно мультяшной эстетике. Знаменитые «детские туфельки», улыбающихся пчелок, дурацких мишек, божьих коровок влюбленные в марку «новые взрослые» подвешивают по пять-десять штук на золотые и платиновые браслеты-цепочки. В семидесятые годы девочки-подростки носили такие браслетики в школу; новый брелок-подвеска стоил от 50 центов до двух долларов (чистое серебро). Цена брелоков от Bacha начинается с 1600 долларов. Эта марка, в некотором смысле, может рассматриваться как идеальный study case грамотной работы с «новыми взрослыми». Во-первых, принцип «игровая форма – серьезный контент» невозможно выразить лучше, чем создав глазастую и щекастую лягушечку в диснеевском стиле ценой 7750 долларов (золото, черные и белые бриллианты). Во-вторых, Aaron Bacha учитывает совершенно специфическое понимание роскоши у «новых взрослых»: роскошь – это постоянная новизна, а количество брелоков, надетых на один браслет, может быть буквально неограниченным; таким образом, «новому взрослому» всегда есть, чем порадовать себя или ближнего: став покупателем Aaron Bacha однажды, он остается им всегда. Наконец, именно Aaron Bacha прекрасно разрешает три уже упоминавшихся консьюмерских конфликта, существующих у «новых взрослых»: «стремление к инновациям vs ностальгия по прошлому» разрешается путем представления детских и сказочных персонажей в качестве ультрамодного аксессуара; конфликт «эмоциональность vs прагматичность» - созданием сентиментального продукта, служащего отличным финансовым вложением; «игра vs серьезность» - вспомним лягушечку из черных бриллиантов.

Тренд, соответствующий интересам и стилю жизни «новых взрослых», как это бывает всегда, возник гораздо раньше, чем был отрефлексирован модной индустрией и пущен в широкую эксплуатацию. Однако в последнее время можно наблюдать открытые дизайнерские «высказывания», - посредством костюмов, аксессуаров, коллекций, показов, - о том, что преобразившаяся концепция зрелости укоренилась и воспринимается модой вполне сознательно. Остроумный и обаятельный показ зимней коллекции 2008 года от российского дизайнера Кати Мосиной, состоявшийся в ходе последней Russian Fashion Week, можно считать именно таким хорошо артикулированным высказыванием. Ее модели демонстрировали маленькие черные платья и длинные вечерние платья, расхаживая по подиуму в шапочках с огромными, мохнатыми ярко-розовыми помпонами; под мышкой у них были то огромные макеты «трудовых книжек» (тоже ярко-розовые, подчеркнуто ненастоящие), которыми модели хвастались публике. Строгие прически French twist и нарочито серьезные очки входили в явный контраст с игривой кокетливостью девушек и с розовыми бантами на их шеях. Где-то в середине показа по подиуму прошла девочка лет десяти – тоже в черном платье от Кати Мосиной и с огромным ярко-розовым карандашом под мышкой. Прошла так, как будто она ничем не отличалась от всех остальных моделей.

Новое время и новое место

В последнее десятилетие мы можем наблюдать два социальных движения, две тенденции, на первый взгляд кажущихся парадоксальными. Мы стремимся все жестче определить юридическую концепцию «детства» и связанные с ней допущения и ограничения (касающиеся всех сфер жизни ребенка, от питания и просмотра телепередач до образования и сексуальной активности). Но в то же время мы видим, как стремительно размывается подлинная, повседневная граница между разными стадиями жизни, - граница, остававшаяся сравнительно четкой (благодаря ряду искусственных усилий) на протяжении крайне короткого, по меркам истории, времени, - примерно двух с половиной веков, да и то далеко не во всех классах западного общества. Ребенок опять все больше вовлекается во взрослый мир, тем временем как взрослый все реже до конца расстается с прерогативами собственного детства.

Размывание зрелости и возникновение «новых взрослых» недаром вызывают у социальных наблюдателей целый ряд опасений. Если часть этих опасений, подробно обсуждавшихся нами, носит сугубо невротический характер, то другие тревожные голоса, высказывающиеся по данным вопросам, звучат более чем убедительно. Подлинно сложной проблемой в связи с появлением «новых взрослых» является, например, необходимость пересмотра крайне укорененных структур взаимодействия детей и родителей, причем как в той ситуации, когда «новые взрослые» являются детьми, так и в той, когда они являются родителями.

Первая ситуация – «новые взрослые» как дети своих родителей, - уже породила целый ряд серьезных вопросов, на которые рано давать окончательные ответы. Нужно ли что-то делать тем, что «новые взрослые» не всегда готовы в полной мере брать на себя повседневную заботу о стареющих родителях, - или это результат того, что старость их родителей часто протекает в сравнительно защищенной и обеспеченной обстановке? Нужно ли настаивать на самостоятельном проживании тридцатилетнего сына, вернувшегося из университета в отчий дом, чтобы решить, что он хочет делать дальше, - или мы наблюдаем естественный этап нового бытования нуклеарной семьи? Являются ли новые взрослые, живущие за счет родителей в период смены карьер, своего рода социальными паразитами, - или корни этой ситуации лежат в системе воспитания, при которой «новый взрослый» не считает необходимым доказывать себе и родителям свою финансовую состоятельность?

Ситуация, когда «новые взрослые» выступают в качестве родителей (или потенциальных родителей), оказывается еще более сложной. В защиту «новых взрослых» звучат высказывания, касающиеся беспрецедентного уровня понимания и близости между ними и их детьми, снижение страха перед родительством и родительскими обязанностями (вызванное не только определенной экономической стабильностью этого класса, но и тем, что у «новых взрослых» нет ощущения поколенческой пропасти, которая будет разделять их и ребенка), более здоровый подход к воспитанию детей – не как к пугающей пожизненной обязанности, а как к огромному удовольствию. В то же время критики «новых взрослых» напоминают, что последние очень часто вообще не хотят иметь детей или откладывают обзаведение детьми «на потом», нарушая при этом не только социальный, но и генетический цикл; те же критики выступают против «baby projects» - обзаведения детьми, потому что это «прикольно», и против низкого чувства ответственности, которое они подозревают в «новых взрослых» (правда, не приводя примеров).

Роберт Блай в своей весьма значимой книге «Братское общество»[54], являющейся ярким примером критики «новых взрослых», утверждает, что эта категория людей – «безотцовщина, открытая трэш-культуре, поощряющая ранние и поверхностные сексуальные связи, уничтожившая понятие «учтивости» и страдающая от экономической нестабильности». Это высказывание Блая в высшей степени показательно: если отвлечься от предмета разговора и проговорить предложенный перечень про себя, трудно поверить, что речь идет не о «трудных подростках». Собственно, большинство критиков и видит в «новых взрослых» трудных подростков, полностью игнорируя подлинное бытование, ценности, корни и взгляды на будущее этого поколения.

Однако слово «трудный» все-таки оказывается уместным. «Новая зрелость», с ее кажущейся комфортностью, сильным игровым началом, динамичностью и способностью к адаптации, отнюдь не является синонимом «новой легкости бытия». Отказываясь следовать наработанным предыдущими поколениями социальным сценариям, «новые взрослые» вынуждены не только создавать эти сценарии с нуля, но и время от времени доказывать свою состоятельность как «взрослых».

Последняя задача оказывается особо тяжелой, потому что их собеседники в эти моменты оперируют совершенно иной концепцией зрелости, нежели сами «новые взрослые». В этой концепции «зрелость» подразумевает семейственность, последовательность карьерного развития, отказ от игры (если это не игра в рамках построения карьеры), определенный метод построения и предъявления идентичности и еще целый ряд установок, зачастую элементарно непригодных для эффективного существования в современном мире. Объективно же мир в данный момент предлагает нам принять концепцию зрелости, построенной не на формальных признаках статуса и не на последовательном совершении ожидаемых поступков, но на одном-единственном постулате – постулате о самости индивидуума, той самой самости, с которой каждый из нас рождается и которую теряет, как только начинает следовать принятым взрослым сценариям.

По всей видимости, взрослый сегодня – это человек, способный при необходимости принимать решения, позволяющие ему обеспечивать себе и тем, кто так или иначе от него зависит, удовлетворительное существование в рамках действующей законности.

Все остальное – как получится.

[1] Пер. Т.Озерской.

[2] «Webster's New World College Dictionary Word of the Year 2004: adultescent; Neverland Found». Business Wire, Nov 17, 2004

[3] «Профиль» №45(553) от 03.12.2007. Антон Елин, «Как стать кидалтом».

[4] Time Out Москва №36 / 10 - 16 сентября 2007 г, «Синдром Карлсона».

[5] «Новые известия», 18 января 2008 г. Анна Семенова, «Впали в детство: Почему российские мужчины тратят сотни тысяч рублей на игрушки

[6] Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, мануал, регулярно переиздаваемый Американской психиатрической ассоциацией, перечисляющий критерии психических расстройств и используемый врачами, исследователями, страховыми компаниями, фармацевтическими компаниями и т.д.

[7] Jonathan Leake. Now adulthood starts at 30 / The Sunday Times, August 1, 2004

[8] Например, Alex and Brett Harris, Addicted to Adultescence/ Boundless.org, February 16, 2006.

[9] US Census 2000, по материалам официального сайта http://www.census.gov

[10] См., например, Paul Lewis, Fear of teenagers is growing in Britain, study warns / The Guardian, October 23 2006

[11] Шекспир У., «Как вам угодно», пер. О. Сороки

[12] Фрейд З., «Очерки по психологии сексуальности» (пер. с нем. Вяхирева А., Полякова И.), М: «Азбука» 2007

[13] Erikson, Erik H. Identity and the Life Cycle. New York: International Universities Press, 1959.

[14] deMause, Lloyd (1982). Foundations of Psychohistory. New York: Creative Roots.

[15] Очевидно, имеется в виду: The Autobiography, a Critical and Comparative Study by A. R. Burr. he American Journal of Psychology, Vol. 21, No. 2 (Apr., 1910), pp. 338-339, или

[16] Там же.

[17] Возможно, кстати, что человек, ориентирующийся в античной истории лучше, чем автор этой статьи, - а это, прямо скажем, несложно, - сумел бы провести аналогии между сегодняшними «новыми взрослыми» и некоторыми поколениями свободных граждан Римской империи. Такое сопоставление, если оно действительно уместно, могло бы, на мой взгляд, оказаться в высшей степени интересным.

[18] Crawford K., Adult Themes: Rewriting the Rules of Adulthood. Macmillan, 2006)

[19] Homecoming: Reclaiming and Championing Your Inner Child - 1990

[20] Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения. Я и Оно. Неудовлетворенность культурой. М. 1998.

[21] Карл Густав Юнг. Структура психики и архетипы. М: Академический проект, 2007

[22] Postman N. The Disappearance of Childhood, Delacorte Pr (August 1982)

[23] От англ. geek – высокоинтеллектуальный маргинал, обычно увлекающийся технологиями.

[24] См., например, Bly R., The Sibling Society, Addison-Wesley (1996)

[25] Von Franz M.–L., The Problem of the Puer Aeternus

[26] Информация с официального сайта School Disco, http://www.schooldisco.co.uk/

[27] Arnett J. J., Emerging Adulthood: The Winding Road from Late Teens through the Twenties, (2004, Oxford University Press)

[28] «Первыми пользователями».

[29] Herring R., Hey, kidult you’re not fooling anyone/ The Sunday Times, July 29, 2007

[30] Furedi F., The children who won't grow up

[31] Vinyl Will Kill: An Inside Look At The Designer Toy Phenomenon by Jeremy. Gingko Press 2004

[32] Отсылка к тому, что многие представленные в магазине игрушки являются персонажами взрослых комиксов.

[33] Приблизительно «Ням-ням, угости-ка!» на сюсюкающем «детском» языке.

[34] Это восхитительно ненаучное слово описывает вкус «новых взрослых» лучше, чем все примеры и пассажи этой статьи, вместе взятые.

[35] Generation Y – поп-термин, обычно обозначающий людей, родившихся в 1980-1994 годах.

[36] Generation X - поп-термин, обычно обозначающий людей, родившихся в 1964-1980 годах.

[37]Adultolescents – поп-термин, комбинация слов adult («взрослый») и adolescent («подросток»)

[38] First-Jobbers - поп-термин, обозначающий людей, впервые начавших зарабатывать себе на жизнь (first job – «первая работа»)

[39] Boomerangs - поп-термин, обозначающий людей, вернувшихся в родительский дом по окончании колледжа.

[40] Millenials - поп-термин, обычно обозначающий людей, родившихся в 1980-1995 годах.

[41] New Parents – поп-термин, обозначающий людей, недавно родивших первого ребенка.

[42] Цитируется официальный сайт компании Twentysomething Inc - http://www.twentysomething.com/.

[43] He-Man and the Masters of The Universe, анимационный сериал, 1983-1984 и 1989-1990

[44] She-Ra: Princess of Power, анимационный сериал, 1985

[45] My Little Pony, анимационный сериал, 1986-1987

[46] Трейдмарк компании Sanrio, белая кошечка, созданная в 1974 году, персонаж анимационного сериала.

[47] Анимационный сериал, 1985-1988

[48] Smoking Labbit – виниловая игрушка, созданная дизайнером Фрэнком Козиком.

[49] Hint Fashion Magazine, http://www.hintmag.com/hinterview/bernhardwillhelm/bernhardwillhelm1.php

[50] -[51] Vogue Россия, апрель 2007

[52] Vogue Россия, июль 2007

[53] Harper’s Bazaar Россия, март 2008

[54] Bly R., The Sibling Society, Addison-Wesley (1996)

Разное: